Интервью Грэма Фулера (Graham Fuller), фотограф – Эрб Ритс (Herb Ritts).

Неуловимый, будоражащий, извергающийся Эдвард Нортон
В вышедшем в конце прошлого года на экраны фильме «Первобытный страх» адвокат в исполнении Ричарда Гира выходит из камеры молоденького провинциала, обвиняемого в убийстве, которого он только что успешно защитил в суде. Вдруг он замирает и оборачивается. Почему? Парнишка сболтнул лишнего и выдал себя – оказывается, он вовсе не запуганный переросток, а бессердечный убийца. Выражение лица Гира в точности отражает эмоции зрителя: «Как этому… этому ничтожеству удалось меня обмануть?» А все потому, что роль этого самого ничтожества сыграл Эдвард Нортон в своей первой картине.
Cо времен «Первобытного страха», Нортон снялся в роли Алана Айзекмана, третируемого адвоката Ларри Флинта, в драме Милоша Формана «Народ против Ларри Флинта», а также поющего и танцующего адвоката - жениха Дрю Берримор в мюзикле Вуди Алена «Все говорят, что я тебя люблю», оба фильма на экранах кинотеатров в этом месяце. Хотя эти фильмы и не позволяют проявиться таланту Нортона по части изображения бешеной злости, они показывают, как органично он может влиться в роли обычных людей. Очевидно, что в свои двадцать семь лет этот актер способен быть таким же электризующе неистовым, как молодой Де Ниро, и таким же изысканным, как Рей Милланд.
Сравнение с Де Ниро кажется мне еще более верным после просмотра кинопроб Нортона на роль в фильме Тони Кея «Американская история Х», производство которого начинается в этом месяце. В кадре Нортон являет собой воплощение неонацистской ненависти. Он не скатился к выходкам в духе Трэвиса Бикла (прим.: герой Роберта де Ниро в фильме «Такси», 1976 г.) и не объявил: «Я тут такой один», но в американском кино нет другого нового актера, чье присутствие ощущалось бы ярче, чем присутствие Эдварда Нортона.
ГРЭМ ФУЛЛЕР: В «Американской истории Х» твой герой предстанет в виде покрытого татуировками накачанного скинхеда-неонациста, изрыгающего расистские лозунги. Я посмотрел твои кинопробы – это отвратительная вещь. Я не был к этому готов, даже несмотря на то, что я видел, как ты изображаешь ненависть в «Первобытном страхе». Почему сейчас ты хочешь сыграть эту роль?
ЭДВАРД НОРТОН: Я ждал подобной роли долгое время. Нет нужды говорить о том, что необычайное стечение обстоятельств дало мне возможность сняться в «Первобытном страхе», но в то же время это было уместно, потому как образ, который я сыграл, был для меня «хлебом насущным». Во время проб у режиссера (Грегори Хоблита) были большие сомнения в том, что я смогу быть достоверным, изображая более приятную сторону моего персонажа. Для меня это было непросто, в то время как его «злобная часть» была схожа с тем, чем я занимался на сцене здесь, в Нью-Йорке – таков же и образ, который я собираюсь сыграть в «Американской истории Х».
Я необычайно рад тому, что буду работать над этим фильмом. Конечно, я не в коей мере не поддерживаю идей, выражаемых моих героем, но в этом уровне интенсивности есть что-то очень привлекательное для меня. Это гнев вкупе с необычайным умом, что всякий раз создает фантастическую среду, в которой можно развернуться в качестве актера. Этот парень не воплощение зла. В основе его экстремистской ненавистнической политики лежат особые, тщательно продуманные причины и жизненный опыт. У меня нет никакой внутренней необходимости изливать всю эту мерзкую расистскую дрянь, и у меня нет никакого темного прошлого или жуткого жизненного опыта, который бы мог подвигнуть меня на это, но в психологическом и эмоциональном плане мне на пользу выпустить из себя подобную злость. Я даже не знаю, откуда это во мне чувство, что я смогу с этим справится, но так оно и есть.
ГФ: Насколько важен для тебя окончательный результат игры?
ЭН: Это было бы верхом самонадеянности, или невероятной ложью, если бы кто-то из актеров сказал, что ему наплевать на то, как люди отреагируют на его работу. Это фантастическое ощущение, когда ты слышишь, как люди, выходящие с показа «Ларри Флинта», говорят о Первой поправке. Поэтому меня очень волнует результат. Говорят, хорошо иметь какую-то общую перспективу относительно совокупной грандиозной важности фильма в целом. Но надо быть достаточно терпимым и понимать, что все это лишь часть развлекательной индустрии, и если в чем-то тебя постигнет неудача, это не конец света. Я мечтаю о таком времени, когда я смогу взглянуть на сценарий и сказать: «Я уверен в том, что это будет отличный фильм», - но этого никогда не произойдет. Все чаще и чаще, когда я берусь за фильм, я просто на это надеюсь. Ты делаешь это, потому что работа с Милошем Форманом или Вуди Алленом, или такая роль, как роль этого скинхеда, вне зависимости от того, будет ли фильм в итоге забракован или нет, станет для тебя ценным опытом.
ГФ: В пробах для «Американской истории Х» ты напомнил мне Роберта де Ниро в «Таксисте». Такая же неистовая энергия, которая сейчас не особенно популярна в Голливуде. Сейчас больше ощущается тяга к образу симпатичного, жизнерадостного, нахального и целиком положительного молодого актера.
ЭН: Следующий Тэб Хантер*, как сказал недавно мой друг.(* - http://www.imdb.com/name/nm0002147/bio)
ГФ: Давай не будем никого обманывать, ты не Тэб Хантер.
ЭН: Надеюсь нет. [смеется]
ГФ: Есть ли какой-то стандарт внешности для мужчин-исполнителей главных ролей в Голливуде – который, безусловно, существует для женщин – который бы как-то тебя ограничивал?
ЭН: Я еще не пробовался на какие-то роли и не получал отказа по причинам, о которых ты говоришь, поэтому я не могу на это пожаловаться. Возможно, есть разнообразные роли, которые мне просто не предлагают, и о которых я просто не знаю. И возможно это происходит потому, что кто-то считает, что я недостаточно хорош собой. Моя интуиция подсказывает мне, что мужчин это ограничивает в гораздо меньшей степени, чем женщин. Честно говоря, я не могу представить себя тем актером с 15-миллионными гонорарами, чья харизма, или что-то там еще, тащит людей в зрительный зал. Сомневаюсь также, что мое лицо когда-нибудь появится на рекламных афишах к какому-нибудь фильму. Хотя меня это радует, потому что, если бы мне пришлось играть одну и ту же роль снова и снова, я бы свихнулся. Кинопроизводство – это как мясорубка, и я всякий раз соглашаюсь пройти через нее только в том случае, если эта работа бросает мне вызов. Я чувствую гораздо больший выброс адреналина, когда я слышу, как кто-то говорит: «Я не узнал его в этой роли», чем «Он такой хорошенький».

ГФ: В течение последних девяти месяцев, благодаря достоинствам твоей игры, ты стал объектом повышенного интереса для журналов, газет, публики, потенциальных знаменитостей, но ты очень осторожен в отношениях с прессой. Ты не рассказываешь ничего о том, как ты рос, или об отношениях с Кортни Лав, которой самой приходится иметь дело с повышенным вниманием к своей персоне, причем вниманием далеко не всегда самым лестным. Почему ты так тщательно скрываешь свою личную жизнь?
ЭН: В целом, моя позиция состоит в том, чтобы не выставлять свою личную жизнь напоказ через общение с прессой. Это доставляет мне дискомфорт по ряду причин. Одна из них, как я заметил – еще до того, как сам отчасти столкнулся с этим, а также работая с другими людьми, которые ощутили это в большей степени – это то, насколько разрушительной силой может быть известность. Невозможно преувеличить степень ее разъедающего влияния в отношении того, что я ценю больше всего, ценю гораздо больше, чем свою работу - возможность жить спокойно и счастливо.

Второе, я думаю, ценность каких-то моментов в твоей личной жизни уменьшается от того, что ты беспорядочно и произвольно делишь их со всеми подряд. Как будто бы твой личный эмоциональный опыт становится анекдотичным, и для меня это ужасное ощущение. Это все обесценивает. Когда твой собственный сложный, полный оттенков жизненный опыт переносится в средства массовой информации, вся его многогранность неизбежно упрощается до очень удобной, чрезвычайно упрощенной, обычно гиперболизированной положительной или отрицательной версии. Я сомневаюсь, что кто-либо из людей, когда-либо с этим столкнувшихся, не ощутил это выворачивающее чувство. Это просто… это сводит с ума. Сводит с ума. И я не вижу в этом никаких положительных моментов, и по этой причине я буду продолжать защищаться так долго, как только смогу. Более того, чисто на профессиональном уровне, я совершенно не считаю, что у меня есть какие-то неписанные обязательства раскрывать свою личную жизнь перед другими людьми.

Как у актера, у тебя и так слишком мало независимости. Музыканты, художники и писатели могут «сдать» в профессиональном плане, но, тем не менее, продолжать рисовать, играть или писать; в актерстве ты можешь чувствовать каждой клеточкой своего тела, что ты мог бы «съесть эту роль заживо», но тебе приходится ждать, пока кто-то другой с этим согласится. И когда люди, в конце концов, говорят «да», ощущение может быть настолько опьяняющим, принести такое облегчение, что огромное количество вещей случается с тобой еще до того, как ты осознаешь, что все это происходит. Многие люди воспринимают то, что они становятся сырьем для «мукомольной фабрики» СМИ, как автоматическую часть их успеха. Я не согласен с этой точкой зрения, и, я думаю, людям просто следует почаще вежливо говорить: «Это вас совсем не касается».

Я также думаю, что для меня – и с этим не все согласятся – это может разрушить то, что я должен предложить, как актер, который может играть разные роли, отличающиеся друг друга до неузнаваемости и который воплощает свои персонажи в жизнь разнообразными сложными способами. Каждая мелочь, которую люди знают о тебе, как о человеке, препятствует достижению того необыкновенного состояния веры в происходящее, которое наступает, когда аудитория следует за актером и персонажем, которого он играет. Я почти не участвовал в рекламной компании «Первобытного страха», и это было сознательной линией поведения. Никто не собирался смотреть этот фильм из-за моего участия в нем, и поэтому самое большее, что я мог предложить – это анонимность. Потенциал раскрытия моего героя в этом фильме отчасти был рассчитан на то, что люди абсолютно ничего обо мне не знали. У них не было причин ожидать другого голоса или чего-либо отличного от того, что им было изначально представлено. Понятно, что я никогда больше не смогу так удивить. Но, несмотря на это, когда я думаю об чудесных актерах, которые умеют перевоплощаться, как хамелеоны, я думаю также и о том, как мало я о них знаю, и как сильно это влияет на то, насколько я им верю. Помню, я смотрел «Комнату с видом» (“A Room With a View”). Я опоздал и пропустил титры в начале, и в конце кто-то сказал: «Дэниел Дэй-Льюис был изумителен, не правда ли?» А я спросил: «Вы о чем?» И когда я понял, что он играл [Сэсила Уайза] в том фильме, у меня отвисла челюсть. Я ничего не знал о Дэниеле Дей-Льюисе; я и сейчас не знаю. И, как для зрителя, для меня гораздо более ценно то, что он может сделать для меня, как актер, чем какие-то детали его личной жизни, которые мне, честно говоря, до лампочки.

ГФ: Нет ли опасности в том, что твоя осторожность может только воспламенить досужие пересуды о тебе и, таким образом, только увеличить внимание прессы?
ЭН: Возможно. Это уже случилось, с одной стороны – и мне совершенно неинтересно об этом говорить – я о том, о чем ты уже упомянул, то есть о Кортни. С которой мы друзья. С которой я не встречаюсь. С которой у меня нет никаких романтических отношений, помимо того, что мы вместе работали над фильмом. Из-за повышенного интереса публики к ней, а также склонности приписывать ей романы со всеми, с кем она работает, я оказался к этому причастен. История, промелькнувшая в таблоиде, переросла в широко обсуждаемую новость. Я думаю, это показательный случай, демонстрирующий, в какой степени желтая пресса становится источником серьезных новостей в Америке. Это даже забавно, и когда я встретил Кортни на банкете для прессы по поводу «Ларри Флинта», мы от души посмеялись над этим. Но если ты неосторожен, ты можешь дать этим людям повод вскипятить тебе кровь. Я не помешан на этом, я не заблуждаюсь в том, что человек может заниматься своим ремеслом на публике и в то же время не быть подверженным этой фигне. Если ты считаешь, что ты выше всего того, что сопутствует профессии актера, ты очень наивно заблуждаешься. Поэтому я это понимаю, и я к этому готов, но это вовсе не означает, что я собираюсь в этом участвовать. У меня нет никакого желания становиться затворником или Грэтой Гарбо. Огромное количество людей желает помочь мне предстать в образе некой демонической личности, что для меня почти также непривлекательно. Но, возможно потребуется больше сил, чем мне бы хотелось, на то, чтобы с этим со всем справляться.
Моя подруга недавно спросила у меня, как у меня дела. И, когда мы разговаривали, я согласился с ней, что было бы иронично, если бы я, только что сыграв адвоката, который отстаивает право людей на самовыражение и право задавать вопросы, которые они хотят задавать, повернулся бы к кому-то и сказал: "Вы не имеете права меня спрашивать". Каждый может спросить, что угодно, но я твердо уверен в том, что имею право ответить или нет, особенно если я могу объяснить почему. Агрессивное поведение иногда вызывает во мне желание сказать: «Смойся отсюда».

ГФ: Изменился ли ты за последние девять месяцев или около того, в течение которых ты находишься на глазах у публики?
ЭН: В творческой жизни всегда присутствует элемент азартной игры. Конечно, еще более опасная игра заключается в том, что ты осознаешь, что тебе хочется что-то сделать, но не делаешь этого, потому что таким образом ты отказываешься от самореализации. Но когда ты все-таки решаешься на это, то с каждым проходящим месяцем и каждым проходящим годом внутри тебя растет комок напряжения и страха. Ты чувствуешь, что тебе никогда не представится шанс, и что, возможно, ты пожертвовал всеми своими возможностями ради недостижимой цели или фантазии. В моем случае, внезапно произошло то, вероятность чего составляет один к ста, я получил роль в «Первобытном страхе». Я играю большую часть моей жизни, и в течение нескольких лет – профессионально в Нью-Йоркском театре, но одна эта роль кардинально внезапно изменила картину моих возможностей, настолько, насколько это вообще возможно в этом бизнесе. И, вместе с этим, комок внутри меня стал внезапно раскручиваться. Сначала было облегчение, а затем растущее чувство радости, удовлетворенности и благодарности. Благодаря этому я стал более расслабленным человеком. Я все еще напряжен, все еще рьяный перестраховщик. Я упорно бьюсь, чтобы все было так, как, я считаю, оно должно быть. Но теперь жизнь не кажется мне такой же потенциально омраченной несчастьями и разочарованиями.
Поэтому, я думаю, у меня море возможностей. Я в хорошем положении, мне повезло. В то же время, радость, с этим связанная, меркнет в мрачном ракурсе событий личного, семейного характера. В некотором смысле, ее острота притупилась, что, в каком-то роде, подарок для меня. Все те вещи, о которых я только что говорил, никоим образом не могли меня расстроить или рассердить, потому что в моей семье болезнь. Тут не о чем говорить. Люди подходят ко мне и говорят: «Ты, должно быть, летаешь от счастья!» Но мой опыт в течение последних полутора лет - это не просто работа над фильмами «Первобытный страх», «Народ против Ларри Флинта» и «Все говорят, что я люблю тебя». Это был период различных простоев, личных несчастий и травм, которые отвлекают тебя от работы, а также хороших моментов, которые происходят, как у каждого. Я говорю об этом, потому что жизнь - это не только взлеты. Она намного сложнее, чем те события, о которых знаменитости рассказывают людям.

ГФ: По сути, знаменитости избегают проявления своих человеческих качеств. Вроде бы так заведено.
ЭН: Да, и знаешь что? Проще сказать: "О, ты знаешь, страшные вещи все еще случаются». Даже если ты не прошел через темную полосу, как это случилось в моей личной жизни, даже если все складывается отлично – жизнь остается сиюминутным впечатлением. Лучше и не скажешь.