За пять лет с тех пор, как он ворвался в Голливуд, завладев ролью в «Первобытном страхе», он заработал репутацию самого сильного, одаренного – и, возможно, самого сложного - актера своего поколения. Так в чем же его проблема?
ЕСЛИ БЫ ВЫ ПРИШЛИ на премьеру «Фрагментов» Эдварда Олби, состоявшуюся в полуподвальном помещении в Нохо 8 апреля 1994 года, вы бы увидели, как 24-летний Эдвард Нортон открывает второй акт, объявляя: «Люди хотят меня; они всегда меня хотели. Когда я был ребенком, они не могли держать свои руки при себе». Дальше последовало то, что можно было бы назвать цельнометаллической речью Олби, в которой молодой актер с лицом херувима в роли Человека №1 повествует о том, как он превратился в подростка-проститутку, который однажды намеревался лишить девственности 13-летнюю девочку для того, чтобы доставить удовольствие от подслушивания ее папаше-педерасту. И в тот момент, когда Нортон стоял на сцене и подражал папашиному: «Я… хочу, чтобы ты провел языком по ее бедрам…», никто бы не подумал, что он борется над непростым решением – продолжать ли ему карьеру актера.
Предыдущей осенью Нортон, два года как из Йеля, сопровождал своего отца Эда, юриста по вопросам охраны окружающей среды, в его поездке во Вьетнам в рамках делегации «Фулбрайт». Эдвард Нортон-старший воевал там в качестве солдата морской пехоты, и, так как нормализация отношений между США и Вьетнамом уже не за горами, молодого актера заинтриговала перспектива стать современным гуру, особенно в свете того, что его друг по путешествию предлагал замолвить за него словцо перед нужными людьми. Для человека, слегка помешанного на Азии с тех самых пор, как он смотрел «Сёгун» по телевизору ребенком, и поработавшего в Осаке, Япония, над градостроительным проектом во времена студенчества, такая карьера казалась весьма подходящей.

В конце концов, Нортон так и не смог заставить себя это сделать. И причиной этому, как он рассказывает годы спустя, послужило то, как он чувствовал себя на той сцене в том нью-йоркском подвале. Актер-официант полюбил возбуждающий театральный опыт еще до того как он сыграл Человека №1 во «Фрагментах», но тот вечер в «The Signature Theater Company» был серьезным шагом на пути его превращения в самого выдающегося актера своего поколения. По словам Джеймса Хотона, режиссера пьесы, Нортон добился успеха в театральном эквиваленте того, что называется «нахождением в зоне»: «Эдвард вжился в образ своего персонажа настолько, что у тебя не было никаких сомнений в его абсолютной естественности и реалистичности. Он никогда не обнаруживал присутствия актера при работе».
Для Нортона растворение в роли Человека №1 стало моментом осознания мощи того, что он называет «искушением и оглушением аудитории». Этот недавно усвоенный урок докажет свою жизненную важность следующей весной, когда он будет пробоваться на роль Аарона Стэмплера в «Первобытном страхе» - роль, которая вознесет его до звезд - из расслабленной Нирваны на съемной квартире до позирования на красной ковровой дорожке на вручении наград Академии под руку с вдовой Курта Кобейна.
ТОТ ЭДВАРД НОРТОН, который поднимался на лифте нью-йоркского Gulf & Western Building в весенний полдень 1995 года на прослушивание на роль Аарона Стэмплера, мало напоминал честолюбивого умника, который прибыл в Нью-Йорк из Нью-Хейвена несколько лет назад. Этот Нортон поприветствовал Дебору Аквилу, директора по кастингу «Paramount Pictures», заикаясь и с сильным аппалачским акцентом, почерпнутым во время многократных просмотров «Дочери шахтера». К тому моменту Аквила так и не смогла найти актера, способного изобразить хладнокровного убийцу, который обманом пытается избежать камеры смертников, притворяясь, что он страдает от раздвоения личности. Большинство актеров, включая Мэтта Деймона, могли «попасть» в одну личность, но не в обе. «Когда Эдвард заговорил со мной, как Аарон, - вспоминает Аквила, - я не могла не влюбиться в эту искренность и честность. Но когда он переменился, был момент, когда я подумала, что не выберусь из этой комнаты живой. В какую-то секунду, неистово вопя мне в лицо, он схватил меня за волосы. Я взглянула в глаза этого паренька и не узнала его, и это по-настоящему меня напугало. Я не знала его, понимаете? И я подумала: «О, отлично, это то, что надо. Надеюсь, муж сможет сам вырастить нашу дочь».
«Paramount Pictures» получили исполнителя на роль. Кассеты с записями его проб вместе с Ричардом Гиром и Лорой Линни неделями ходили в узком кругу продюсеров, агентов и руководителей студий, дерущихся за возможность взглянуть на этот феномен. «К моменту, когда мы закончили съемки, - рассказывает продюсер «Первобытного страха» и ветеран индустрии Хоук Кох мл., - он уже встретился с Милошем Форманом, Вуди Алленом и Энтони Мингеллой». Он мгновенно стал чрезвычайно востребованным парнем. Фильм вышел на экране в апреле 1996 года, и за свою дебютную роль Нортон отхватил номинацию на «Оскар», как «Лучший актер второго плана».

И хотя первое впечатление Голливуда о Нортоне сложилось после роли Аарона Стэмплера – коварного, искусного манипулятора, который смог одурачить даже собственного адвоката, мое первое воспоминание о нем – поющем "I'm Through With Love" и грустящем о Дрю Бэрримор в мюзикле Вуди Алена «Все говорят, что я тебя люблю» 1996 года. И чем больше я разговаривал с друзьями и коллегами Нортона, тем больше меня интересовало, какая из разновидностей Нортона была ближе к тому, кто он есть на самом деле. Кто он – чудаковатый интеллектуал, посвятивший свой режиссерский дебют своей почившей матери, или надменный монстр, который доводит режиссеров до исступления?
«Есть у Эдварда качества, благодаря которым он сам выучил японский в 16 лет. Но у Эдварда есть и качества, побуждающие его рассказать тебе о том, что он сам выучил японский в 16 лет», - вот как коллега описывает тонкую линию, разделяющую гениальность и самонадеянность Нортона. Тем не менее, на экране и за его пределами, Нортон, прибывший в город чрезвычайно серьезной личностью, кажется, становится менее мрачным. Этой зимой он снимается в фильме «Убить Смучи», черной комедии, в которой он играет главную роль - простодушного ведущего детского телевизионного шоу, который приходит на замену Улыбающемуся Рейнбоу Рэндольфу (Робину Уильямсу) и становится мишенью для уничтожения своим скатывающимся по наклонной плоскости предшественником. В личной жизни Нортон также демонстрирует признаки просветления. Конечно, он по-прежнему не станет позировать для фотографий, если фанаты обратятся к нему на улице, но, похоже, в последнее время он больше улыбается на публике, особенно когда сидит в первом ряду на играх «Lakers» вместе со своей подругой Сальмой Хайек.
ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ, за несколько недель до Рождества, ожидая Нортона на входе в лос-анджелесский парк Runyon Canyon, я думаю о том, какое из лиц Эдварда встретится со мной. Этот парк – то самое место, где персонаж Олби чувствовал бы себя как дома. Музыканты, покрытые татуировками мальчики-проститутки, и прочие ночные создания бродят по перевалочному пункту, пока весь остальной мир находится на работе. К счастью, мне не приходится долго ждать до того момента, как Нортон подъезжает на новехоньком серебристом BMW X5. (Примечание для папарацци: джип взят в аренду и скоро он вернет его назад.) Он одет в шорты «Puma», кроссовки, рубашку «поло» и бейсбольную кепку с надписью «Panavision». У него синие глаза, щеки покрыты щетиной, а голос мягкий до того, что иногда его трудно расслышать.
Следуя по первому маршруту во время нашей пешей прогулки по Голливудским холмам, он дружелюбно болтает о веселом пятимесячном путешествии, которое он только что совершил со своей семьей. Он старший из троих детей, и для него нет ничего лучше, чем провести время в компании родных. Осенью он забрался на Килиманджаро с братом Джимом (гид по рафтингу) и младшей сестрой Молли (которая работает в Африке менеджером турфирмы). Также он провел месяц в гостях у своего отца в Китае, который работает в «Охране природы» в Кунминге, городе в сотне миль к северу от китайской границы с Лаосом и Вьетнамом.
В том, кем он стал, Нортон во многом отдает дань свободным интеллектуальным дискуссиям за семейным обеденным столом, которые он вел со своим ныне умершим дедушкой по материнской линии – Джеймсом Роузом, застройщиком. Когда мы достигаем обзорной площадки, с которой открывается живописная картина архитектурных миазмов, простирающихся от Тихого океана до небоскребов в центре Лос-Анджелеса, Нортон рассказывает мне о том, как он рос в Колумбии, штат Мэриленд, о прогрессивном сообществе, созданном его дедом. Роуз, который «изобрел» торговый центр (“shopping mall”), а затем посвятил себя переустройству центральных районов крупных американских городов, построил Колумбию в конце 60-ых годов на 14,000 акрах фермерских земель на территории Балтимора в качестве антидота безликой беспорядочной застройке, поглощавшей ландшафт. К 80-ым годам Колумбия стала моделью успешно интегрированного сообщества. Но когда я спрашиваю Нортона, чувствовал ли он, что «положение обязывает», он отметает представление о том, что его семья была «Великолепными Эмберсонами» в волшебной стране «United Colors of Benetton». Он утверждает, что его однокашники в местной средней школе не имели представления о его родословной. Он замолкает. «Люди полагают – основываясь на очень ограниченной информации, которую они не поленились найти о моем деде – что я рос в обстановке богатства и изобилия». Затем Нортон подчеркивает, что, когда он был ребенком, его отец был федеральным исполнителем в администрации президента Картера, а позднее - некоммерческим адвокатом по охране окружающей среды. Его мать была учителем в государственной школе. «Вместе они, вероятно, никогда не зарабатывали больше $120,000 в год (в пересчете на сегодняшние доллары). Мой дед не был миллионером, бездумно сорящим деньгами. Он отдал – при жизни и после смерти – почти все, что заработал, на благотворительность». (Согласно судебным записям, Роуз оставил после себя поместье стоимостью 21 миллион долларов, 6,3 миллиона из которых были завещаны благотворительным организациям после его смерти в апреле 1996 года.)
«У тебя был трастовый фонд?» - спрашиваю я.
«Нет, никогда», - отвечает он.

По всеобщим отзывам, годы Нортона в Колумбии были совершенно нормальными. И в самом деле, его учительница по углубленному изучению английского, Андреа Элманд, позднее рассказывает мне, что Нортон выделялся не столько своим происхождением, сколько забавным чувством юмора – продемонстрированным им в пьесе, которую он сам написал, а затем поставил с помощью своих друзей на ежегодном «Литературном фестивале». Пьеса называлась «Классная комната: Оригинальная абсурдистская пьеса в одном акте (С извинениями к Беккету)» («Classroom: An Original Absurdist Play in One Scene (With Apologies to Beckett»). В одном из входящих в нее диалогов, Ученик 1 заявляет: «Послушайте, вы приходите в этот класс в своих звериных шкурах, и вы уходите такими же. Действительно ли вы становитесь новыми людьми к концу дня? Кролик умирает, и этим ничего не поделаешь».
Все же годы, проведенные в прогрессивной Колумбии, наложили свой отпечаток, потому что, когда мы с Нортоном разговариваем о том, какую машину он хотел бы приобрести, он интересуется моим мнением об электро-бензиновых гибридах, что для меня равнозначно автомобильному эквиваленту вегетарианства. И если есть тема, в отношении которой Нортон с радостью поиграет в потомка Роуза, так это превращение Америки в большой торговый центр – идея того, что единообразие – это удушающая эклетика на каждом шагу. Когда мы делаем короткую передышку на вершине горы возле надписи «Голливуд», я спрашиваю, как он относится к тому, что «Старбакс» и другие сети покончили с независимыми торговыми точками, которые были частью первоначального плана его деда по переустройству Фэнл-Холла в Бостоне и морского порта у Саут-Стрит в Нью-Йорке.

«Я отношусь к этому отрицательно, - отвечает Нортон. – И моим ответом на это был «Бойцовский клуб». Я думаю, на самом деле, моему деду понравился бы «Бойцовский клуб», потому что он говорит о том, против чего он протестовал годами: франчайзинг Америки, однообразие повсюду, вся наша деятельность, протекающая в таких совершенно невнятных местах».
Когда я слышу, как он говорит о фильме, становится ясно, что его провал, как коммерческий, так и в среде критиков – это рана, которая так и не зажила, несмотря на обилие других удачных работ. Повествующему о Потерянных Парнях, которые восстают против идеологии потребления, этому фильму словно было суждено стать последней частью снятого на стыке тысячелетий триптиха «О гневе наемных работников» (наряду с «Красотой по-американски» и «В компании мужчин»). Но фильм собрал меньше 40 миллионов долларов на территории Америки и получил противоречивые отзывы. Нортон с почти пророческим видом говорит мне, что, в конце концов, «Бойцовский клуб» будут вспоминать как один из фильмов, шокировавших своей новизной, таких как «Бонни и Клайд» или «Таксист». Первоначально они были отвергнуты, а впоследствии вошли в классику кинематографа.

По мнению все еще раздраженного Нортона, «Бойцовский клуб» был прикончен «записным цинизмом» критиков из поколения бэби-бумеров, которые вновь надавили своим одряхлевшим авторитетным мнением на «джойстик» поп-культуры. По его словам, Дэвид Денби стал характерным представителем этого явления, когда он написал в газете «New-Yorker», что «неосознанный садомазохистский и гомосексуальный подтекст фильма забивает напыщенные антипотребительские разглагольствования. Есть опасность, что «Икея» будет забыта (и, кстати, почему именно «Икея»?)».
«Это как раз то, что мы осуждаем в нашем фильме», - отвечает Нортон, и звук его голоса внезапно нарастает; он не может понять, как кто-то, называющий себя мужчиной, может защищать бездушный магазин со скандинавской мебелью. И пока он говорит, я могу живо представить себе, как он разбивает журнальный столик - недурную имитацию Филиппа Старка – о голову Денби.
НЕТ НУЖДЫ ГОВОРИТЬ, что рождественский шопинг с Нортоном не будет заключаться в походе в торговый центр. После окончания нашей пешей прогулки - во время которой темы нашей беседы разнились от планов Нортона адаптировать роман «Сиротский Бруклин» для экранизации до его интереса к айкидо – мы загружаемся в «Х5» и отправляемся в крошечную фотогалерею в Echo Park. Когда мы выезжаем на 101 автомагистраль, очертания города залиты мягким, печальным светом ранних сумерек. Через некоторое время наш разговор подходит к тому, как его первый успех совпал с болезнью и последующей смертью его матери от рака мозга в 1997 году.
Я выражаю свои соболезнования и упоминаю о том, что, будучи подростком, я тоже потерял свою мать, которая умерла от рака груди. Мне интересно узнать, чувствует ли он, как и я, что диалог матери и сына продолжатся и после смерти. Я спрашиваю его, задает ли он себе такие вопросы как «Гордилась ли бы она мной? Чтобы она подумала о решениях, которые я принял в моей жизни?»
«Моя семья всегда так поддерживала мои интересы. Всякий раз, когда ты теряешь кого-то, все, что ты делаешь после, окрашено этой потерей. Конечно, есть ощущение утраты, отсутствия, но до этого опыта я думал о смерти, как об аннигиляции, а это не так. Ты думаешь, что придет это ощущение абсолютного отсутствия, но оно не приходит», - говорит он.
Я киваю и цитирую любимое стихотворение Эмили Дикенсон, которое начинается со слов: «Мама никогда не забывает своих пташек / Пусть и с другого дерева / Она все также часто смотрит вниз / И также нежно…» (Mama never forgets her birds / Though in another tree / She looks down just as often / And just as tenderly...)
«Да, диалог продолжается. Ты сохраняешь эту связь. Ты смотришь на этих людей, что бы ты не делал. Ты черпаешь в них вдохновение; ты все еще делишься с ними», - добавляет он, завершая этот короткий момент взаимной уязвимости, который разыгрался на фоне оживленного уличного движения.
Для того, чтобы проводить больше времени со своей умирающей матерью, Нортон стал одним из нескольких актеров своего поколения, не отправившихся «на войну» в 1997 году – он отказался от возможности поработать со Стивеном Спилбергом в «Спасении рядового Райана» и с Терренсом Маликом в «Тонкой красной линии». В следующем году он посвятил Робин Нортон свой первый режиссерский дебют «Сохраняя веру». Его интерес к этому фильму был определен как любовью его матери к романтическим комедиям, так и возможностью одновременно стать продюсером, режиссером и актером в фильме по сценарию, написанном им совместно с лучшим другом. В качестве иллюстрации «продолжающегося диалога» он добавляет, что в детстве он часто, посмотрев какой-либо фильм, анализировал его жанр вместе со своей мамой, учительницей английского, поэтому «беседы с ней на протяжении всей жизни помогли снять этот фильм». Разговаривая с Нортоном о жанре романтической комедии, легко заметить, что его никогда не удовлетворит положение наемного актера. Его литературная восприимчивость проявляется, когда мы говорим о том, как сложно выдумывать новые препятствия для того, чтобы разлучить героев в наше время, ведь мы живем в якобы бесклассовом обществе (и Вуди Ален уже использовал все преграды для настоящей любви, чуть ли не до неврозов от истощения). По этой причине, когда его друг Стюарт Блумберг подбросил ему идею о католическом священнике и раввине, влюбляющихся в одну девушку – что-то вроде «Филадельфийской истории» и «Бриджит любит Берни» - Нортону понравилась мысль о религии, как о такой преграде.
По его словам, прелесть работы с Блумбергом отчасти заключалась и в том, что это была работа с парнем, с которым они на двоих снимали свою первую квартиру в Нью-Йорке, парнем, с которым он был неудачником – жующим пиццу и пересматривающим «Withnail & I» снова и снова. В крошечной квартирке в кирпичном особняке на West 78th Street Нортон и Блумберг втайне мечтали о своем звездном часе - писали пробные эпизоды для телешоу, сочиняли комедию в духе «Голого пистолета» - о супергерое-недотепе по имени Тупица (Stupid Man). А еще два выпускника Йеля намеревались написать то, что должно было стать их заветным билетом на Фабрику Грез - пробный сценарий о Мате Хари – когда Нортон пробовался на роль в «Первобытном страхе».
Когда мы болтаем по телефону, Блумберг рассказывает мне о том, как стремительно все изменилось: «Только для того, чтобы продемонстрировать тебе, каким наивным я был, когда он получил эту роль - помню, я сказал: «Хорошо, мы же по-прежнему собираемся писать Мату Хари?». А он что-то вроде: «Конечно!» И проект и в самом деле был «на плаву», пока он не попал в фильм Вуди Аллена, и мы не пошли в «Michael's Pub» во время съемок, и он не представил меня Вуди, который выступал там со своей группой».
Несмотря на теплое отношение Блумберга к своему соавтору, он слышал о том, что у него репутация трудного актера. «Дело в том, что он не может сдержаться, когда он видит, что что-то может сработать на другом, более высоком уровне», - говорит он, стараясь объяснить поведение Нортона.
В ИНТЕРВЬЮ ВСЕГДА наступает решающий момент, когда тебе приходится задать вопрос, который либо вынуждает звезду покинуть комнату, либо ввергает ее в глупые разглагольствования, приправленные такими содержательными словами, как «ремесло», «непонятый» и «фальшивка». В случае с Нортоном этот вопрос был бы «Означает ли, что быть лучшим актером своего поколения равнозначно тому, чтобы быть и самым главным засранцем?». Поэтому, перед тем, как спросить у Нортона: «Ты неуживчив?», я жду, пока BMW не будет окончательно припаркован.
«А как бы ты ответил на утверждение, что ты слишком много на себя берешь? - спрашиваю я, полагая, что это быстро прикончит мой диктофон фирмы «Sony», - что у тебя проблемы с тем, чтобы уважать границы между актером и режиссером, актером и сценаристом, актером и продюсером?»
Сейчас уже достаточно темно, чтобы зловещая оранжевая подсветка приборной панели могла осветить лицо Нортона, но он даже не пытается нести чушь и не выходит из себя. Вместо этого, он отвечает на обвинение прямо и лаконично: «Я не способен участвовать в чем-либо, как актер, не участвуя при этом, как драматург. И когда ты работаешь с великими людьми, они не только принимают это, но и приветствуют. А когда ты работаешь с неуверенными в себе людьми, возникают проблемы».
Вероятно, это относится к Тони Кею, режиссеру «Американской истории Х», фильма, за игру в котором Нортон выдвинут на Оскара в номинации «Лучший актер», и в то же время фильма, режиссер которого все еще называет Нортона «нарциссом-засранцем». Для человека с опытом телережиссера Нортон не был кандидатом №1 на роль Дерека Виньярда, образумившегося скинхеда, становящегося свидетелем того, как ненависть разрушает его семью. Но все же Кей, впервые выступающий в роли кинорежиссера, быстро успокоился и приветствовал правки, внесенные Нортоном в сценарий Дэвида МакКенны.
«Работать с ним было замечательно, - говорит Кей, - и он получил бы свой «Оскар», если бы не «слил меня» в процессе монтажа». Тем не менее, их успешному сотрудничеству пришел конец, после того как Кей затянул процесс монтажа фильма более, чем на год (даже у самых неопытных режиссеров на это уходит четыре месяца), и студия отправила Нортона в монтажную, чтобы закончить работу Кея (забрав у Кея право «окончательного монтажа»).
К лету 1998 года, когда Нортон приступил к работе над «Бойцовским клубом», а «New Line Cinema» решили забрать фильм у Кея, режиссер отомстил дадаистской выходкой, разместив в голливудских отраслевых изданиях полностраничные статьи с обращением к «New Line», цитировавшие Альберта Эйнштейна, Авраама Линкольна и Джона Леннона: «Все толкаются за баксами, я почешу твою спинку, а ты всадишь нож в мою» (Everybody's hustlin' for a buck and a dime / I'll scratch your back and you knife mine). Нортон оказался «под перекрестным огнем», потому как Кей представил его неким аристократическим отпрыском, когда плакался в журнале «Vanity Fair»: «Его дедушка изобрел рожок с мороженым!».
Во время съемок «Бойцовского клуба» легенда об Эдварде Неуживчивом росла благодаря непрекращающимся историям о его стычках с режиссером Дэвидом Финчером по поводу таких мелочей, как, например, какие кроссовки должен носить его герой – от Стэна Смита или от Чака Тейлора. «Он – ужасная проблема, потому что ты обнаруживаешь, что работаешь с соавтором», - говорит Финчер о Нортоне. Тем не менее, актер и режиссер остались друзьями после окончания съемок: «Никто, кроме Эдварда, не смог бы сыграть эту роль. Я думаю, его легко понять неправильно - он все еще новый человек в кино, но с ним все же приходится считаться».
ПОКИНУВ «X5» и войдя в галерею «Fototeka», при выборе фотографии Нортон демонстрирует почти такое же внимание к деталям, как и при выборе роли (или обуви персонажа). По дороге сюда он упомянул, что с тех пор, как у него появилась возможность свободно распоряжаться своей карьерой, он нарушил свои правила (отличный сценарий плюс отличный режиссер) лишь однажды. И это случилось в его новом фильме – «Медвежатник» (The Score). Работа с двумя титанами своих поколений – Робертом Де Ниро и Марлоном Брандо – от такого предложения он не смог отказаться.
«Два Корлеоне», - выпаливаю я, - у тебя полный комплект: молодой Вито и старый Вито».
«Я бы снялся ради постера» - говорит он, в этот момент больше напоминая кинолюбителя, чем кинозвезду, пока в моей голове не всплывает цифра в 6 с лишним миллионов долларов, которые ему заплатили за участие в фильме. Мне любопытно узнать, соответствовали ли впечатления от съемок ожиданиям бывшего официанта, и я спрашиваю о дне, когда три плохих парня снимали первую общую сцену. Нортон отмечает, что какую-то минуту, когда заработала камера, он не смог не уставиться на них в благоговении. Затем, когда Нортон произнес свою реплику, он увидел, как Брандо тонкой струйкой льет дизайнерскую воду на свою рубашку. А когда Нортон обернулся к Де Ниро, чтобы посмотреть на его реакцию, он заметил, что Де Ниро подремывает стоя.
Впоследствии Брандо расположил к себе Нортона не продолжительными беседами о Стелле Адлер, а своими розыгрышами. Любимая проделка - с участием высокотехнологичной подушки-пердушки, которая издавала шесть различных пукающих звуков в зависимости от того, на какие кнопки пульта жал шутник. «Марлон всегда вычислял место, где Боб будет сидеть в сцене, и прятал ее где-то возле него», - вспоминает Нортон, - Он ждал, пока Боб разогреется на третьем-четвертом дубле, и начинал огонь, в тот момент, когда мы пытались изображать серьезных воров-профессионалов».
Чтобы выяснить, вернулся ли Нортон к своим старым штучкам в «Медвежатнике», я спрашиваю, был ли он просто наемным актером. Он объясняет, что он переделал сценарий таким образом, чтобы кража стала метафорой актерской игры – где вор Брандо представляет собой неотесанный талант, персонаж Де Ниро сочетает в себе талант и дисциплинированное отношение к выбору «ролей», а герой Нортона – «юнца, пытающегося сорвать куш».
Найденный мной в монтажной, режиссер «Медвежатника» Фрэнк Оз признал, что хотя на съемках и были спорные моменты, там был, цитируя Дэвида Селзника, только один «безумец в шлеме». Он положительно отнесся к «потрясающему участию Нортона» в развитии его персонажа и к некоторому вкладу в общую структуру картины, но он отметил, что над сценарием в разное время работали разные авторы, среди которых Лем Доббс (The Limey), Эбб Рой Смит (Falling Down) и Карио Сэлем (The Rat Pack на канале HBO). Режиссер также добавляет: «Эдвард не хотел играть персонаж Тома Круза в «Цвете денег». Он не хотел быть развязным панком, который думает, что он все знает. Он хотел, чтобы его персонаж был на одном профессиональном уровне с персонажем Боба». (Психиатрам-любителям предоставляется право обсудить это дома.)
Нортон может позволить себе больше не быть развязным панком. Пока он тщательно изучает разнообразные черно-белые фотографии, снятые А.Х. Бушманом в Мексике в начале 40-ых годов, я вспоминаю наш разговор ранее этим вечером, когда он признался, что для него частью процесса взросления стало осознание собственной назойливости. По его словам, примером его зрелости служит его решение отказаться от главной роли в будущей адаптации романа о событиях времен Второй Мировой войны – «Война Харта». Прочитав сценарий, он побоялся, что он не сможет играть в фильме, «не натянув кепку сценариста» и не высказывая своего мнения людям в лицо, поэтому он отказался от возможности вновь поработать с режиссером «Первобытного стража» Грегори Хоблитом. Вместо этого он предпочел облачиться с костюм поролонового носорога в следующем режиссерском предприятии Дэнни Де Вито под названием «Убить Смучи». «Это сценарий, в котором бы я не изменил ни слова. Я могу прийти, побыть актером, а затем пойти вечером домой и не зацикливаться на этом», - говорит он.
В 31 год Нортон демонстрирует и другие признаки зрелости. Он говорит о Шоне Пене и Уоррене Битти, как о примерах актеров-режиссеров, которые являются для него компасными румбами, в направлении которых он хотел бы развивать свою собственную карьеру. И, когда мы переходим от обсуждения двух легендарных голливудских мерзавцев к его личной жизни, он замолкает на основании того, что неприлично отдавать на корм таблоидам свои чувства по отношению к женщине. Он также обеспокоен тем, что чем больше люди о нем знают, тем труднее ему будет растворяться в ролях, которые он играет. Тем не менее, за время, проведенное вместе, он делает больше намеков на свои чувства к Хайек, чем было крошек у Гензеля и Гретель.
Хотя список его побед включает Кортни Лав, Дрю Бэрримор и Тару Рид, он кажется искренне обезоруженным женщиной, с которой он встречается уже более года. Он слегка оживляется, когда рассказывает о недавнем путешествии в Мексику, которое он осуществил в компании Хайек. Несмотря на то, что Нортон считает себя нью-йоркцем, он счастлив проводить больше времени в Лос-Анджелесе, возможно, чтобы быть поближе к ней. Этой зимой он появится в качестве камео в роли Нельсона Рокфеллера в биографическом фильме о Фриде Карло, в котором снимается Хайек. Возможно, по этой причине, фотография, которую он решает купить, наводит на определенные мысли. На черно-белой фотографии запечатлен Диего Ривьера в тот самый момент, когда вдохновение готово выплеснуться из его горящих глаз на полотно картины. И я не могу не задаваться вопросом, не предназначен ли этот снимок для возлюбленной Нортона. Если бы он был моим парнем, то в этот момент я бы грубо выпалил: «Каков подтекст? Ты хочешь сказать «Я хочу быть Диего для твоей Фриды?»
Но я держу свой грязный журналистский язык на привязи, решив уважать просьбу Нортона и не вмешиваться в его частную жизнь. Кроме того, эта статья может оказаться среди других газетных вырезок об Эде («тогда он был просто Эдом»), которые его старенькая школьная учительница Андреа Элмонд повесит на местной доске объявлений, для того, чтобы мотивировать своих учеников. И по ее самым смелым предположениям секрет успеха Эдварда Нортона заключается в следующем: «Хорошо учись, по-доброму относись к своим друзьям, яростно отстаивай свои художественные предпочтения и, возможно, в итоге ты тоже окажешься в первом ряду на игре «Lakers» в компании прекрасной и талантливой женщины».